Война — это горе!

«Папа никогда не праздновал День победы, справедливо полагая, что война — это горе. Какой же тут праздник?.. Но он помнил эти годы и под конец жизни написал свои воспоминания. В том числе и о войне. Мы — его дети, внуки и близкие родственники, издали их отдельной книгой тиражом в 200 экземпляров. Вот одна глава из нее: психологический поединок между фронтовым военврачом третьего ранга и капитаном военной контрразведки СМЕРШ», — поделился с читателями своего блога Александр Подрабинек.

 

Где скрыта душа, постигаешь невольно,
А с возрастом только ясней,
Поскольку душа — это место, где больно
От жизни и мыслей о ней
(Игорь Губерман).

 

Мои размышления прерывает стук в дверь, и, не успеваю я откликнуться, на пороге незнакомый капитан.
— Вы к Приходько?
Старший лейтенант Приходько — мой сосед, вечера он предпочитает проводить в женском обществе и возвращается обычно поздно. Капитан подходит к его койке, садится на постель, попутно взглянув на мою книгу.
— Интересуетесь философией?
— Интересуюсь, кто вы и к кому.
— Я — капитан Веретенников из СМЕРШа и пришел с вами поговорить.
СМЕРШ, «смерть шпионам», военная контрразведка. Спокойствие, меньше говорить, больше слушать.
Молчу, молчит и он, разглядываем друг друга. Он лет тридцати пяти, ни хорош, ни плох собой, крепкий, сильные руки, в обхват — две моих. Сейчас в глазах раздражение, как же я осмеливаюсь молчать, как молчит он. Проходит минуты три.
— Долго будем молчать?
— Вы пришли поговорить, так говорите.
— Вы — советский человек?
Так, ясно, чего он от меня хочет.
— А в чем, собственно, дело? — уклоняюсь я от ответа.
— Значит, вы должны нам помочь!
Не особенно умен, на его месте я бы сначала добился ответа на поставленный вопрос.
Тревога уменьшилась, он не так опасен, как хочет казаться. Опять молчим.
— Помочь делом, ясно?
Изображая силу, он встает и сверлит меня глазами.
— Нет, неясно, — отвечаю, продолжая сидеть.
— Тогда объясню. Слушать разговоры, запоминать и докладывать мне. Теперь ясно?
— Всех разговоров не переслушаешь, тем более не запомнишь.
— Не стройте из себя умника, вы у меня вот где, — он хлопает по своей планшетке. — Ясно? Вместе со своим отцом. Запоминать антисоветские разговоры, анекдоты, шуточки. Понятно?
Что у него в планшете, что он обо мне знает? То, что я пишу в анкетах, или больше? Саратовскую сидку? Московский тиф? Подвести меня под шпиона плевое дело, здесь, на фронте, не разбираются в тонкостях. Если откажусь от его предложения, он такое может наплести…
— Я подумаю.
Сейчас он вернется к вопросу о том, советский ли я человек.
— Вы советский человек?
— Я учился медицине, этих самых… шпионов ловить не умею.
Капитан благодушно смеется, показывая на редкость ровные, белые крупные зубы.
— Это не ваша забота, это наша работа, с вас спрос небольшой. Вот первое задание. У вас есть такой К., вы знаете его?
— Знаком.
Смешно отрицать знакомство с Эдуардо, прогуливаемся у всех на виду.
— Знаю, что знакомы, — играет он во всевидящее око, довольное моей искренностью, — о чем разговариваете?
Эдуардо со своим отцом тоже, конечно, в его планшетке, но знает ли смершник, что мне известна история Эдуардо? Лучше бы думал, что неизвестна, я буду по каплям выдавать ему безобидные сведения, игры надолго хватит, там видно будет. А если он знает, что история Эдуардо мне известна? Тогда что-нибудь придумаю. Сейчас нужно осветить этот вопрос, и потому говорю:
— Впервые встречаю такого молчуна, от него «здрасте» не дождешься.
Смершник не удивлен, значит, о неразговорчивости Эдуардо он осведомлен, я получу передышку.
— Придется его разговорить, два врача, оба мужчины, всегда найдут, о чем потолковать. О том, о сем, понемногу разоткровенничается.
Мне еще невдомек, что «их» правила запрещают провокацию, может быть, я повел бы себя иначе, сумел бы повернуть против него подлый клинок, что он сует мне в руки.
— Попробую.
Он мне подсовывает листок: «Такой-то предупрежден таким-то о неразглашении наших с ним разговоров».
— Вот здесь распишитесь.
— Я не выполнил никакого поручения и расписки не дам.
— Вы получили поручение и обязаны расписаться в неразглашении тайны.
В голосе его угроза, взгляд тяжело-неподвижен, и во мне накипает злоба к этому человеку, желающему меня полностью себе подчинить, растоптать мою волю. Все страхи, вся осторожность тонут в этом чувстве. Встаю и прямо в глаза ему говорю:
— Вам было угодно выдать мне свои секреты, дело ваше, но я не напрашивался в поверенные. По всем человеческим правилам, и СМЕРШа тоже, вы были обязаны меня предупредить о секретности разговора до его начала. Не подпишу!
Он пробует меня сверлить глазами, но я листаю книгу, не пытаясь унять дрожь рук. Будь, что будет, меня занесло, ни в коем случае не подпишу!
— Ладно, оставим, мы оба немного погорячились, — миролюбиво произносит он.
И, очень аристократично прищелкнув в поклоне невидимыми шпорами:
— Не смею вас задерживать.
Эту фразу, услышанную или вычитанную, он, наверное, считает верхом изящества, меня она приводит в несколько истерический восторг — вот жук! «Оказывается, вы, сударь, не желаете в тюрьму, тогда не смею вас задерживать, можете отправляться домой».
Последние дни стояла прекрасная погода, еще вчера светило солнце, было тепло, а сегодня с утра нудит, в избе сыро и холодновато. Завернуться бы в одеяло и проспать зиму! Беру книгу, кутаюсь по шею, но стынут плечи, когда перевертываю страницы, да и читать не хочется и вставать пора, сейчас придут лаборантки. Делать им, правда, нечего, разве что хату протопить, но дисциплина превыше всего, приказано отбывать трудовую вахту при любых условиях.
— Вставайте, Приходько, вас ждут великие дела!
А вот и Аня с Соней, и дождь прекратился, солнце проглянуло, и Эдуардо шагает по косогору. Нагоняю его.
— Здравствуйте, не помешаю?
— Нисколько.
Говорим о том, о сем, делимся скудными госпитальными новостями и расходимся. На следующий день то же, а в последующий вечер меня навещает Веретенников.
— Как дела?
— Узнал кое-что интересное, — и умолкаю, словно меня распирает секрет, с которым жаль расстаться.
Он терпеливо ждет. Переигрывать тоже нельзя, выпаливаю:
— Эдуардо-то жил за границей!
Смершник вяловато изображает удивление.
— Где, как туда попал?
Обстоятельно рассказываю о детских годах Эдуардо, все, что знаю и не знаю, о Риме, Венеции, вставляю выдуманные подробности быта и так увлекаюсь, что ему приходится прервать мое бесконечное, по-видимому, повествование.
— Ну, жил и жил, — ворчит он, — мы тоже живем. Он не жалеет, что вернулся, не хочет обратно в свою Италию?
— Что вы, капитан, там Муссолини, Эдуардо еврей, его вздернут на первом суку, не может он этого хотеть!
— Я не спрашиваю, чего он не может хотеть, я спрашиваю, не хочет ли он вернуться в Италию? Отвечайте коротко и ясно.
— Не знаю, — возвышаю голос и я.
— Выясните и доложите. Небось, и вы не прочь, а? Париж, столица мира… — в голосе неподдельное сожаление о несбыточности мечты.
— Капитан, Приходько обещал сегодня рано вернуться, — пытаюсь я избавиться от него.
— Придет, когда позволят, — нечаянно или сознательно проговаривается смершник.
Вспоминаю, что Приходько упомянул о предстоящей встрече с Малаховым, замполитом. Так, значит облава всерьез, со сворой гончих.
— Подписывайте, — Веретенников выкладывает свою бумажку.
— Не подпишу.
— Вы обязаны.
— Докажу, что напротив, обязан воздержаться от подписи.
— Давайте, давайте, любопытно послушать.
— Эдуард мог рассказать свою историю не только мне.
— И что же?
— А то, что неизвестно, кому еще, и мне могут приписать разглашение, в котором я неповинен, логично?
— Теперь слушайте мою логику. Даю три дня срока, и если при следующей беседе встречу отказ, мы продолжим разговор в полевом отделе, там не будут с вами цацкаться, как я.
Долго не могу заснуть, Веретенников не подозревает, насколько его угроза нешуточна. Компрометирующий материал у него вшивый, и выжать из него путного ему не удастся, но он должен доказать, что умеет ловить мышей, чем и кормится, потому и пугает. Меня же его угроза может привести к гибельным последствиям. Разыщи мое личное дело, установят, что я был демобилизован за грубую провинность (впустил тиф в Москву), потом, изгнанный из армии, снова в нее пробрался. Зачем, почему такая неодолимая тяга к воинской службе? Само собой напрашивается злостное намерение, и разговор будет короток, в военное время ставят к стенке по куда менее состоятельным подозрениям.
Начинаю понимать, что крепко промахнулся, следовало с самого начала отказаться разговаривать с Веретенниковым, постращал бы и отстал. Трусость втянула меня в омут, из которого чем дальше, тем труднее выбраться. Хуже того, я втянул в него Эдуардо и, строго говоря, уже предал его. Едва доходит эта моя мысль, я мычу от боли и стыда. Нечистая совесть не дает уснуть, урывками дремлю, извожу коробку спичек, освещая ходики на стене, и с рассветом на ногах, бессмысленно пялясь в белесую тьму за окном. Семь, восемь, пускаюсь на розыски Эдуардо и никак не могу его найти. Он только что был здесь, его только что видели там, а потом уж и следов не остается. Куда подевался проклятый Эдуардо, когда он мне нужен позарез? В обед те же кошки-мышки, я догадываюсь, что он меня избегает, и понимаю, почему.
Вечером излавливаю его в дальнем сельце и пресекаю попытку скрыться.
— Нам нужно поговорить, Эдуардо.
— Нам лучше не встречаться, Пинхос.
— Лучше, но теперь необходимо объясниться, порознь мы пропадем. Надеюсь, вы понимаете, что совместная прогулка будет нам полезна?
— Пожалуй, — соглашается он, и мы идем к привычному месту наших встреч на косогоре, в трех километрах отсюда.
Мне трудно собраться духом для позорного признания, и я устраиваюсь ему вслед, так будет легче.
— Я предал вас, Эдуардо, простите, если можете. Я рассказывал о вас Веретенникову.
— Что рассказывали? — спрашивает он, не оборачиваясь.
— О детстве в оливковых рощах, голубом небе Венеции la bella , синем море, улочках Рима, Аппиевой дороге, Колизее и всякой всячине.
— Простите и меня, Пинхос, я тоже ему о вас рассказывал.
— Откуда вам известно?
Он круто останавливается, и я тычусь ему носом в лопатку.
— Вы мне сами рассказывали при знакомстве, помните, мы обменялись биографиями?
— Не помню, вот трепло я! И о чем я наболтал?
— О детстве в тихом Льеже, курорте Спа, Лувре, кладбище Пер-Лашез и тоже всякой всячине.
Мне почти весело, он тоже улыбается. Пожимаем друг другу руки и догадываемся, что мы были на грани предательства, но счастливо его избежали.
— Есть, значит, у Веретенниковых сила, — отмечаю я.
— Сила скунса, вонь которого доводит до обморока. Мне-то уж непростительно было попасться.
— Почему мне простительно?
— Потому, что это ваша первая встреча со СМЕРШем, а у меня опыт, второй год передают из рук в руки и никак не могу отвязаться.
— Вы пробовали посмотреть на себя со стороны, Эдуардо? Вы — длинный, угрюмый, одинокий, слишком привлекаете внимание и производите впечатление податливости. Поухаживайте за девушкой, обзаведитесь приятелями, сделайте какую-нибудь глупость, и вас перестанут замечать.
— Девушка, глупость… в этом что-то есть, — он сводит брови, щиплет усики и печально вздыхает.
— В крайнем случае, дайте подписку о неразглашении, за вами нет криминала, от вас отстанут.
— Вы дали подписку? — хватает он меня за руку.
— Нет, но если придется…
— Ни в коем случае! Пока ее нет, вы — доносчик-любитель и можете еще вывернуться. Со СМЕРШем вас могут развести обстоятельства, в его паутине много других мух, и вас не станут искать. А подписка — это документ, она имеет номер, вкладывается в личное дело и всюду следует за вами, вы становитесь внештатным работником СМЕРШа… Лучше сразу удавиться!
— Давайте, Эдуардо, поставим Веретенникову клизму.
Предлагаю ему план, который он одобряет, хотя сомневается в его удачном исходе.
— Но уже то хорошо, что мы разойдемся и перестанем висеть друг на друге.
На следующий день отправляюсь в «центр». Так называют обширный барак, занятый выздоравливающими, в получасе ходьбы от села, в котором я обитаю. На скамейке у входа Курлова.
— Привет, Лена, где же ваши охламоны?
— Хорошо, что заглянули, Пиня, от скуки совсем усохла.
Действительно, она неважно выглядит, похудела, побледнела.
— Вы больны, Лена?
— Замучилась с ними, какой я начальник, они меня совсем не слушаются.
— Где они? У вас в команде человек тридцать, я вижу всего пятерых.
— И двое дрыхнут внутри. Разбрелись, кто куда: на рыбалку, сапожничают, у своих краль, к вечеру соберутся.
— У вас могут быть неприятности, Лена.
— Чем раньше, тем лучше. Как у вас там? Никого не вижу, ничего не знаю.
— Лена, вы мне не ответили, вы здоровы?
В углу глаза появляется слезинка, она достает платочек и вытирает ее. Достаю папиросы, закуриваем.
— Вы мне друг, Пиня?
— Лена…
— Знаю, что друг, помогите!
— Буду рад. Что случилось, Леночка?
— У меня последняя труба лопнула!
Смотрю на крышу барака, дымоходы на месте.
— Моя труба, глупый, фаллопиева, — она показывает на свой живот и готова разрыдаться.
Иду в барак, два солдата спят одетыми на нарах. Выношу Лене стакан воды. Успокаиваясь, она рассказывает, что плохо себя чувствует, беспокоят боли, обратиться здесь не к кому, отлучиться нельзя, а ей все хуже.
Я уже несколько дней знаю о ее напасти, которую она перестала держать в секрете, и собирался ее навестить. Вчерашний разговор с Эдуардо придал этому намеренно неожиданный ракурс, составляем от ее имени заявление начальнику госпиталя. Она ставит его в известность, что авторитета у нее нет, дисциплину поддерживать не умеет, опасается непредсказуемых неприятностей и просит назначить на свое место меня, имеющего опыт начальника отделения. Ссылается на мое согласие.
— Идите к нему сами, Лена, я здесь побуду за вас. И вот что, Лена, заявление передайте только наедине с ним, это очень важно. Он человек самолюбивый и внушаемый, совет со стороны может воспринять как вмешательство в его дела и отказать вам в просьбе.
— Только бы не встрял Монахов, — думаю я, он-то может сообразить, что к чему, и провалить затею.
Все сходит наилучшим образом, и через день приступаю к своим обязанностям. Ранним утром прихожу в «центр» принимать у Курловой ее подопечных — назвать их выздоравливающими язык не поворачивается, они давно совершенно здоровы, что нисколько меня не удивляет, такова установившаяся практика.
Во время затишья начальству необходимо придержать людской резерв, иначе срежут лимиты, кредиты, штаты, и при очередном наплыве раненых придется туго. Бюрократическая армейская машина косна, медлительна и мало озабочена насущными нуждами воинских частей. Высшее начальство по временам производит разносы, сыплет выговоры, но, в общем, смотрит сквозь пальцы на неизбежное безобразие. Есть ловкачи, которые месяцами околачиваются по госпиталям, особенно если человек чем-либо полезен. Бывшие раненые — народ дошлый, прекрасно разбираются в обстановке, чувствуют себя нужными и крепко отстаивают право на безделье, вступать с ними в открытую борьбу небезопасно, выживут жалобами и ябедами.
Входим с Курловой в барак. Четверо играют в карты, четверо — в домино, трое на нарах ждут очереди, дым столбом, грязь, гремят костяшки, шлепают карты. К нам никакого внимания, будто и не существуем.
— Пожалуйста истории болезни, доктор.
Курлова мне подает тощую папку, в каждой по листочку. Что, в самом деле, записывать? Проставил однажды «состояние удовлетворительное» и заноси раз в неделю «idem» («то же»).
— Фамилии возлегающих патрициев, пожалуйста.
Она их называет.
Прекращается стук фишек, со стола исчезают карты.
— Аверинцев, — читаю, — месяц состояние удовлетворительное…
Аверинцев соскакивает с нар:
— Товарищ начальник, у меня спину еще мозжит.
Аршинными буквами заношу «к выписке».
— Рядом с ним, кто?
Сосед Аверинцева сообразительнее:
— Разрешите обратиться, товарищ начальник?
— Обратитесь, когда приведете себя в порядок, — откладываю его историю болезни в сторону.
— Кто следующий?
Нары опустели, подхожу к игрокам, они поспешно встают. Подаю команду «Стройся!», обозначив рукой правый фланг, исполняют четко, без задержки.
— Дежурный по бараку! Так, нет дежурного, тогда вы, — один из картежников выступает на шаг.
— Запишите фамилии отсутствующих, всем по наряду вне очереди по уборке помещения и территории. Не забудьте включить себя. Вольно, исполняйте.
«Ничего, — думаю, — сообразительные ребята. Заживем душа в душу». Остается один нерешенный вопрос: где мне спать?
На передовой офицеры обживают отдельные землянки и блиндажи, начальство соблюдает дистанцию с рядовыми, и в этом есть смысл: хочешь, чтобы уважали, оставайся terra quasi incognita . Здесь ни землянки, ни блиндажей. Можно, как Курлова, снять комнату у местных жителей, но это против моих планов. Выхожу во двор. Он очищен от хлама, мусор выброшен за изгородь, даже две дорожки, посыпанные песком.
— Старший, распустить команду, иначе разведут здесь парк культуры и отдыха.
Незамысловатую шутку встречают смехом.
— Вы больше не обижайтесь, и мы на вас не в обиде.
— Не расходиться, в 14-00 общий сбор, — и отправляюсь обедать к своему постоянному партнеру по шахматам.
Вернувшись, сообщаю своей команде предстоящий modus vivendi:
— Ежедневно в отделении остаются часовой, его посыльный, дежурный по отделению, его помощник, два раздатчика пищи, два уборщика, всего шестнадцать человек, дежурство суточное. Свободные от него по желанию разбиваются на группы грибников, ягодников, рыбарей и любителей прогулок. В каждой группе назначаю старшего. Самовольные отлучки запрещены, есть и ночевать только в отделении. Прекрасная жизнь начнется, как только будет отделана комната для меня, два с половиной на полтора метра, и будка для часового и его посыльного. Инструменты и строительный материал изыщут самовольно отлучившиеся с утра — всем приняться за дело.
На следующий день у меня в углу барака гроб лежачий, у часовых гроб стоячий, и начинается прекрасная жизнь.
— Товарищ начальник, — докладывает вечером посыльный, — к вам капитан Веретенников.
— Пропустите.
Он входит в барак, иду ему навстречу, прикрыв свою конуру, заполненную койкой, которая служит мне и столом, и стулом.
— Слушаю вас, капитан.
Лицо у него недовольное, он нервно оглядывается по сторонам, выискивая укромное место для разговора, но барак полон людей, заглянув в мой гроб, направляется к двери барака. На дворе прохладно, темнеет. Несколько человек прогуливаются, трое вкапывают столбы для волейбольной сетки. Веретенников уводит меня в дальний угол двора.
— Что это значит?
— Я не понял, что именно?
Он зол, но придраться не к чему, я сюда направлен начальником госпиталя с указанием поднять дисциплину, что и выполняю.
— Нам нужно поговорить, пойдемте ко мне.
— К сожалению, не могу отлучиться, капитан, днюю здесь и ночую, приказ начальства.
— Мы это утрясем, — ворчит он. — Как выполняете мое задание?
— Никак, Эдуарда я больше не видел.
— Я проверю, — в потемках белеет его палец у моего носа. — Я еще доберусь до вас!
Он взбешен, дразнить его не стоит. Молчу, и он отходит от меня — навсегда.

Пинхос Подрабинек (из книги «Страницы жизни»)