К спокойствию и свободе

«Те, кто крепко связаны по рукам и ногам, плохо выживают в мире, полном изменений. Нам всем нужна, после великих потрясений, спокойная, свободная, хотя и быстрая работа на самих себя, без мобилизаций, без нечеловеческого напряжения сил, которым был наполнен век двадцатый», — написал Яков Миркин.

 

«Свобода — как солнце. Могущественней и лучше ее ничего нет на свете» (Жоржи Амаду).
«Обретение свободы — самая большая радость, доступная человеку» (Хаяо Миядзаки).
«Люди птиц из клеток выпускали, чтоб самим свободными стать» (Владимир Высоцкий).

 

Слова гения, непонятые «наверху» до сих пор

Не было еще в России никаких революций, было только брожение, были нелепые мечты, были экцессы, но все еще можно было остановить. Граф Толстой взял на себя привычку учить царей. Письмо за письмом в начале 1900-х обращался к Николаю II. Даже сейчас его страшно читать и, тем более, повторять.

«Треть России находится в положении усиленной охраны, т. е. вне закона. Армия полицейских, явных и тайных, все увеличивается и увеличивается. Тюрьмы, места ссылки и каторги переполнены, сверх сотен тысяч уголовных, политическими, к которым теперь причисляют и рабочих. Цензура дошла до нелепости запрещений, до которых она не доходила в худшее время сороковых годов. Религиозные гонения никогда не были столь часты и жестоки, как теперь, и становятся все жесточе и жесточе и чаще. Везде в городах и фабричных центрах сосредоточены войска и высылаются с боевыми патронами против народа. Во многих местах уже были братоубийственные кровопролития и везде готовятся, и неизбежно будут, новые и еще более жестокие…

И причина всего этого, до очевидности ясная, одна: та, что помощники Ваши уверяют Вас, что, останавливая всякое движение жизни в народе, они этим обеспечивают благоденствие этого народа и Ваше спокойствие и безопасность. Но ведь скорее можно остановить течение реки, чем установленное Богом всегдашнее движение вперед человечества».

И еще Толстой писал, адресуясь императору: «были братоубийственные кровопролития и везде готовятся, и неизбежно будут, новые и еще более жестокие…». Эти его пророчества исполнились. Впереди были 1905, 1914 – 1916, 1917, 1918 – 1920-е годы.

Письма Толстого «наверх» писались за несколько лет до его смерти, и сам он много раз давал знать, что терять ему нечего, что смерть на пороге, но ему хочется успеть высказаться о самых важных для него вещах.

Как в России избежать «братоубийственного кровопролития»? Вот ответ Толстого, его требование к государству: понять, в чем истинные желания народа, дать ему настоящее движение, сделать все, чтобы выполнить эти желания. Не останавливать движение жизни в народе! Прежде всего, жизни идей, свободы идей, свободы добиваться, счастья желать, счастья быть услышанным на равных, без надменности и улыбочек!

Именно эту крамолу он сообщает первому лицу в начале 1900-х! «Мерами насилия можно угнетать народ, но не управлять им. Единственное средство в наше время, чтобы действительно управлять народом,— только в том, чтобы, став во главе движения народа от зла к добру, от мрака к свету, вести его к достижению ближайших к этому движению целей. Для того же, чтобы быть в состоянии это сделать, нужно прежде всего дать народу возможность высказать свои желания и нужды и, выслушав эти желания и нужды, исполнить те из них, которые будут отвечать требованиям не одного класса или сословия, а большинства его, массы рабочего народа».

«Благо отдельного человека или отдельной нации связано с общим делом для всех» (Анри Барбюс).

Внутренняя обстановка в России в начале 1900-х была всё хуже с каждым годом, она всё накалялась, а Толстой переходил от письма к письму к всё более отчаянному слогу.

Сначала адресат был для Толстого «любезный брат», он даже позволял себе закончить письмо, как «любящий Вас», или даже как «помоги Вам Бог сделать то, что Ему угодно», но дальше все гораздо проще и страшнее во времени, и обращения совсем другие. «Царю и его помощникам… Опять убийства, опять уличные побоища, опять будут казни, ложные обвинения, угрозы и озлобление с одной стороны, и опять ненависть, желание мщения и готовность жертвы с другой. Опять все русские люди разделились на два враждебных лагеря и совершают и готовятся совершить величайшие преступления» (1901).

В 1905 году, в неоконченном черновике письма он написал уже с отчаянием: «Что вы делаете? Что вы делаете? Что вы делаете? Вы боретесь за власть, которая уходит от вас. Но не важно то, что вы удержитесь или не удержитесь во власти. Важно не это. Важны телесные и духовные страдания, то развращение, которым подвергается русский народ вследствие того, что вы не умели и продолжаете не уметь или не хотите употребить свою власть на благо народа».

Государство для исполнений желаний народа, не отдельных классов или групп — это идея на все времена. Власть, угадывающая главные желания народа и стремящаяся исполнить их, именно для этого существующая. Только такая власть может быть «инструментом добра». В этом должна быть истинная природа государства. Под каждым словом Толстого можно подписаться.

А в чем сегодня сокровенное желание народа в России? В чем добро для него? С чем бы сегодня обращался Толстой к властям? Ответ — жизнь 80+ (ожидаемая продолжительность жизни — 71+, мы на 100-м месте в мире), достаток, растущее имущество семьи на несколько поколений вперед, мир, спокойствие, возможность встать на ноги после 100 лет тяжких испытаний. Высокий уровень («индекс») человеческого развития, мы сейчас на 49-м месте в мире. Это было бы счастьем, пять поколений российских семей уничтожались, теряли людей и активы. Мы — страна выживших, страна, теряющая каждый год сотни тысяч людей из-за «естественной убыли».

«Вожди, которые пугают свой народ кровью, тяжким трудом, слезами и потом, пользуются большим доверием, чем политики, сулящие благополучие и процветание» (Джордж Оруэлл).

А что еще добро для нас? Cвобода распоряжаться самими собой. Те, кто связаны по рукам и ногам, плохо выживают в мире, полном изменений. Нам всем нужна, после великих потрясений, спокойная, свободная, хотя и быстрая работа на самих себя, без мобилизаций, без нечеловеческого напряжения сил, которым был наполнен век двадцатый. Только тогда такой человек, как Толстой, смог бы написать, наконец, что Россия пользуется «полным благоденствием» и стоит «в деле истинного прогресса впереди всего человечества», а письма его властям были бы полны спокойствия и радости.

Яков Миркин