Те, кто сгинул, могли стать гордостью

Я не знаю, что «лучше» — погибнуть «врагом народа», чуждым советскому скотству и сталинской машине — или стать ее военным инструментом (участником раздела, оккупации Европы, расстрелов польских офицеров, насаждения сталинизма, «зачисток» НКВД и т. д.), — написал Александр Хоц.

Формула беспамятства

Даже если бы «Бессмертный полк» не был так опошлен и приватизирован властью, я бы никогда не вышел с «дедом на палочке» — гордиться его «подвигом». Даже если бы дед был «участником» и «ветераном», — а не стерт режимом «в лагерную пыль» в 1943-м году.

Он так и не узнал о «великой победе», да и о начале войны, скорее всего, — с опозданием, потому что к тому времени четыре года выживал в бараке — где-то на Дальнем Востоке. Петр Николаевич Дурнобрагов. «Десять лет без права переписки» — не всегда означали расстрел, — иногда они были приговором к медленной смерти.

Возможно, что в лагере он все-таки знал об оккупации родного Плавска, где был арестован в 37-ом, оставил дом, жену и четверых детей. Об их судьбе он, разумеется, не имел понятия до последних дней. Как и семья — о нем.

Я до сих пор не знаю, что «лучше» — погибнуть «врагом народа», чуждым советскому скотству и сталинской машине — или стать ее военным инструментом (участником раздела, оккупации Европы, расстрелов польских офицеров, насаждения сталинизма, «зачисток» НКВД и т. д.). Или возможно (как знать?) — вернуться с фронта, стать уважаемым «ветераном», витриной режима, его «материалом» и инструментом пропаганды..

В обоих этих случаях — страшная судьба советских поколений, попавших в тоталитарную мясорубку. Сохранить при этом человечность, трезвость мысли, — вот настоящий подвиг: не сломаться под грузом времени. Как Окуджава, Астафьев, Межиров…

«Что ты плачешь, старая развалина? / Где она, священная твоя / Вера в революцию и Сталина, / В классовую сущность бытия? // Вдохновлялись сталинскими планами, / устремлялись в сталинскую высь, / Были мы с тобой однополчанами, / Сталинскому знамени клялись. // Шли, сопровождаемые взрывами, / По своей и по чужой вине. / О, какими были б мы счастливыми, / Если б нас убило на войне».

Это о том, что «защита родины» — менее трагичная задача, чем защита себя от тоталитарной эпохи. В этой войне за победу личности над временем героев единицы.

Поэтому, даже если бы дед (счастливым образом) был фронтовиком, а не «зеком», я бы не рискнул нести на палке его фото в рядах мифического «полка».

Потому что здесь нет сотен тысяч других, — тех, кто сгинул в лагерях и подвалах. (Они бы тоже могли стать гордостью нации).

Зато в полковых шеренгах дед мог бы оказаться рядом с чекистом в военной форме. Такой отдельный памятник с «эксклюзивным огнем» — стоит у нас в Туле у стен областного ГБ, — в память о «полку НКВД» и прочих защитниках города, что попали в окопы — из пыточных подвалов, где они годами выбивали зубы и ломали кости «врагам народа». Палачи ведь тоже гибли за родину.

Теперь у них своя, отдельная «память» в граните — со щитом и мечом на фасаде. Тоже — «ветераны» и «защитники», палачи и садисты — в одном строю..

Пока вся эта нечисть празднично качается на палках в шеренгах общего «парада», деду там не место («ветеран» он или «зек» — совсем не важно).

Режим, который не способен дать оценку кровавому советскому прошлому, пусть не претендует на праздничную память о своих «победах».

А до этого помпезные шеренги «полка» будут формой национального беспамятства. Оскорбительного для жертв.

Александр Хоц