«Перепрошивают», от­тор­га­ют или уби­ва­ют

«Система либо перемалывала и «перепрошивала» всех умников под свой шаблон, либо она убивала их. Либо отторгала. Но никакие цен­но­сти малой страты социум всерьез не принял, разве только во вре­мен­ном, ими­та­ци­он­ном режиме. Это снова была разводка», — о вековой охоте на российскую интеллигенцию поведал Артем Чернов.

 

«Разумное и нравственное всегда совпадают» (Л. Толстой).

 

«Философский пароход» длинною в столетие

В 1917-м перезапустившийся с нуля российский социум официально объявил себя самым передовым на планете, провозгласил «Свободу, Равенство и Братство», закончил внутреннюю войну и сразу после этого, 99 лет назад, взял да и выслал к немцам принудительно 160 блестяще образованных и одаренных, ответственных, креативных, деятельных, уже немолодых и вовсе не агрессивных людей. Выслал как нежелательных или даже — опасных.

Сами они не хотели уезжать.

Изгоняемые не готовили восстаний, даже митингов, они лишь как-то неправильно оценивали происходящее в стране, причем в разговорах в своей среде, их аудиторией вовсе не были миллионы трудящихся. А перед высылкой они ещё имели неосторожность участвовать в «Помголе» — неправительственном комитете помощи голодающим Поволжья, который Ленин в резкой форме распорядился распустить.

Эта высылка не была досадным эпизодом, процесс продолжился. И если, не боясь, додумывать до конца, то процесс принудительной эмиграции, изгнания социумом нежелательных граждан шел потом в России непрерывно.

И идет до сих пор.

С 1917-го впервые поднялось давление на целые слои, страты населения, оказавшиеся перед выбором: умереть, уехать или радикально изменить себя (себе?) — не присоединиться, а раствориться (и то если повезет, и социум им это разрешит).

Мне интересно представить периоды эмиграционного давления в России за минувший век. Там есть нюансы. Четких границ эти периоды не имеют, обозначу их условно.

1917-1934

Пароходы 1921-го года — знаковый, яркий, но лишь эпизод. Тогда, после перезагрузки 1917-го, российский социум избавлялся от нежелательных типов граждан сразу несколькими путями:

1. Выезд за границу как личный выбор под действием новых обстоятельств — страха, голода и непринятия новых ценностей. Уезжали не только политические/классовые противники большевиков. Ехали и не втянутые прямо в классовую борьбу интеллигенты, интеллектуалы, приват-доценты, поэты, композиторы и художники, артисты, философы, экономисты, инженеры, специалисты, купцы-меценаты и просто предприниматели. Социум создал такие условия, что все эти “умники” выбирали — уезжать. Говорят, уехало около 2 миллионов.

Так я и буду обозначать для краткости людей этой страты — “умники”. В российской традиции у этого слова есть глубинная негативная окраска при внешней форме похвалы и одобрения.

2. В “лишенцы” — это было неофициальное название гражданина без избирательного и многих других прав согласно Конституциям 1918 и 1925 годов. Ограничение в правах считалось “мерой социальной зашиты, чтобы обеспечить ведущую роль рабочего класса…”

3. “В расход/к стенке” — наиболее радикальный тип принудительной “эмиграции”. Его практиковали разные воюющие стороны, но нередко по отношению к одному и тому же типу граждан. И позже, в 30-е, выжившие командиры и активисты, воевавшие на Гражданской за разные стороны, вдруг оказывались в соседних камерах НКВД и в одной расстрельной яме. Их идейные различия не играли роли — для социума критерием явно была скорее принадлежность к одному социально-психологическому типу. От которого социум последовательно продолжал защищаться.

В 20-е было множество интеллектуальных “энтузиастов нового строя”. Начиная с русского поэта Блока и кончая людьми левых взглядов, приезжавших в СССР из-за границы, чтобы «строить новый мир». Это были люди, социально и ментально близкие потоку эмигрирующих, высылаемых и даже расстрелянных, но — сознательно “принявшие новую жизнь” и активно “строившие” её. И все они, от рядовых до самых успешных, уже в следующий период, в 30-е, подверглись жесточайшему прессингу социума. И либо погибли, либо были глубоко психологически травмированы. «Революция пожирает своих детей» и т. п.

1934-1956

Время, когда границы были “на замке”. Но это лишь довело принудительную эмиграцию до трагического максимума. «Философские пароходы» теперь сотнями уходили на известный “архипелаг”, некоторые отнюдь не фигурально топили по дороге. Преобладающий тип эмиграции теперь назывался — “в ГУЛАГ”, а графа “в расход” шла подпунктом:

1. В ГУЛАГ — изгнание из социума на территорию лагерей, где нежелательный индивид терял все права, становясь расходной тягловой силой без голоса и имени. То есть оказывался как бы в бессрочной карантинной зоне.

1.1 В расход.

1.2 В шарашки — для самых профессионально ценных изгоев создавались тюремные микро-резервации, где индивид мог подконтрольно реализовать свой интеллектуальный потенциал, но без прав нормального члена социума.

Тут “пароходы к архипелагу” отменили. А границы не открывали. Продолжалась ли эмиграция? Похоже, да. Хотя её условия стали, кажется, наиболее комфортными за весь век. У социума возникла в это время потребность в широкой ассимиляции неудобной страты. Атомная бомба сделала нужными физиков. На целых два десятилетия «умники» — физики, инженеры, химики, а с ними и “лирики” (с которыми физикам нужно спорить — точить когти ума), стали официальной частью элиты СССР. Ведь они делали бомбу и ракеты — силу, власть и мощь социума в новые времена.

Ещё с конца 40-х в стране возникли закрытые города. В “оттепель” они расцвели и возникло то, что можно назвать субкультурой и мифологией наукоградов, в 60-е шагнувшей далеко за их пределы — в столицы, в университеты, в умы городской образованной молодежи. Это казалось новой реальностью, захватывающей страну. Потом их назвали шестидесятники — энтузиастов, искренне веривших, что интеллигент может “стать своим” в большом социуме, да ещё и преобразуя его по своим лекалам. Какая наглость и наивность, кажется мне сейчас.

Десяток лет длилась эта самая комфортная, эйфорическая эмиграция — в мир иллюзии («родина больше не мачеха»). Наукограды были комфортными резервациями: “особому виду населения” в этих вольерах обустраивалось “всё, как они любят” — соблюдались личные права, создавался возможный по тем временам уют, концентрировались технические средства для работы (над бомбой и по многим смежным темам), дозволялись иллюзия свободы и гуманитарные шалости — концерты бардов-вольнодумцев, острые шутки на КВНах и т. д. Но жестко подконтрольной оставалась свобода передвижения (за границы страны) и, особенно, свобода публичного высказывания.

Это правда выглядит как масштабно организованная социумом отправка “умников” в мир их собственных иллюзий о родной стране и своем месте в ней. В мечту о прекрасном будущем как, якобы, общей цели и ценности. Такой ценой социум покупал лояльность и энтузиазм квалифицированных кадров. В 60-е российской страте изгоев показалось, что страна повернулась к ним лицом, «человеческим лицом».

Те, кто иллюзии не поддался: Даниэль, Синявский, Бродский и иные трезвомыслящие, так широко не известные, были по старинке отправлены в тюремно/ссыльный карантин; Пастернак — в карантин общенационального остракизма. Чтобы обозначить «умникам» рамки дозволенного.

Но при этом в 60-е физики вместо офицеров даже стали романтическими героями экрана, желанной ролью для кинозвезд!

В телевизоре царили интеллигентные Сенкевич, Песков, Капица. Был КВН. Появлялся даже Лотман с циклом передач об интеллигенции! «Поступить в институт» (не важно, какой) стало престижным жизненным этапом для отпрыска любого обывателя. А вот профессия военного, «силовика» — стремительно теряла престиж, в армию идти хотели всё меньше. Возможно, это был критический сигнал.

Можно ли рассматривать «оттепель 60-х» как единственную за столетие попытку социума всерьез ассимилировать страту «умников»? Всерьез, по-честному найти ей место, привить к общему стволу? Я не уверен. Попытка была боязливой, непоследовательной, неловкой и — логично провалилась.

Может быть, дело в том, что ценности гонимой страты начали просачиваться в широкий социум, хотя и крайне куцо, коряво, поверхностно. Но даже такой ущербный прозелитизм «умников» в какой-то момент показался опасным («а кто в армию пойдет?») и… его начали гасить. Снова приступив к “завинчиванию гаек” в августе 1968-го.

Однако, что-то пошло не так.

Несмотря на отдельные эксцессы правления вождь Хрущев остался симпатичен интеллигенции: ведь с ним связана “оттепель” (снижение эмиграционного давления до векового минимума). И отмщение за сталинский прессинг 30-50-х. Хрущев дал “умникам” иллюзию реванша. И в итоге — простоватого, хамоватого, социально чужого им Хрущева “умники” до сих пор вспоминают тепло, как своего.

А вот для “большого социума”, именно Хрущев (до Горбачева) был самым презираемым и осмеянным «вождем». При всей «близости к народу», «дорогой Никита Сергеевич» оказался большинству абсолютно чужим в чем-то главном. Ни упразднение ГУЛАГа, ни прорыв страны в космос, ни даже «Кузькина мать» — «Царь-бомба» не сделали его народным героем, в отличие от палача «умников» Сталина.

1968-1985

В конце 60-х “эмиграция в мечту о светлом будущем” закончилась ледяным душем «Пражской весны». Иллюзии страты “умников” рухнули, социум решительно перекрывал неудобной страте кислород.

И возникли новые клапаны спуска эмиграционного давления:

“Отъезд на историческую родину”

С начала 1970-х “средством передвижения” (согласно популярной тогда шутке) за границу стали евреи. И вновь разрешенные браки с иностранцами.

“Внутренняя эмиграция”

Наверное, самый массовый вид эмиграции, хоть и самый незаметный. В тихие учителя, бухгалтеры, переводчики, истопники, иллюстраторы детских книг, дворники, сторожа, кочегары. В любое добровольное понижение своего социального статуса до посильного минимума. «Философский пароход» в незаметную жизнь “я как все”.

«…Что до вещей — носи серое, цвета земли, в особенности бельё.
Чтобы уменьшить соблазн тебя закопать в неё».
И. Бродский, «Назидание». 1987

Предельный уровень такого самоудаления из социума — запойный алкоголизм. Или просто суицид. «Пароход белый-беленький, дым над красной трубой» Геннадия Шпаликова, посетил обе эти пристани. У множества остальных — кому как повезло.

Персональный «философский самолет» за пределы Отечества — однократно был подан для А. И. Солженицына. Но были и другие случаи принудительного лишения гражданства, вплоть до 1984-го. Выдавленные за границу люди предавались внутри страны официальному забвению — стиранию из памяти социума. Их имена не упоминались, их произведения не демонстрировались и не цитировались. Что-то вроде дезинфекции после заразного больного.

“В зону”

Для особо упрямых диссидентов — традиционный путь принудительной эмиграции.

В 70-е русская «эмиграция в бутылку” стала массовой и правительство не на шутку взволновалась, потому что теряло контроль над лавинообразным процессом. Как запретить такой побег? Его обвальный характер затрагивал уже все страты, кроме, пожалуй, партэлиты, у которой, одной, причин для побега по-прежнему не было.

Это длилось, кажется, до середины 80-х. Кажется, такой массовый побег был логичным результатом низвержения мечты «умников», успевших заразить умы молодежи из других страт.

Интересно отметить, что в массовой памяти этот алко-период 70-х почему-то вообще не оставил негативного следа. Сейчас широко клянут лишь паническую попытку остановить тотальное пьянство — «антиалкогольную кампанию» Горбачева. Помнят кампанию, но не ее причину. В самом начале 80-х полушепот «Страна-то спивается» — раздавался на каждой кухне, отнюдь не только интеллигентской. Я это помню. Тогда это было всем ясной горькой правдой. А сейчас от той горечи не осталось даже воспоминаний.

1985-1993

В те годы сбежать хоть куда-нибудь хотела уже критическая масса населения социума. Элиты нервно дернулись откручивать гайки. Эмиграционное давление резко упало, выродившись в отчаянную попытку отыграть назад и возродить эмиграцию в советскую мечту 60-х — уже для всего большого социума.

Это называлось перестройка:

Эмиграция в выдохшийся миф. Недаром говорили, что перестройка — «реванш шестидесятников». “Умникам”, выжившим в две предыдущих эпохи, показалось, что “в России надо жить долго” и что они, счастливцы — дожили, теперь это и их страна тоже. Иллюзия продлилась 5 лет. Или 8.

А большой российский социум на ту же мечту второй раз не повёлся, из-за всем тогда очевидной экономической и идейной немощи режима. И “перестройка” умерла.

Этот, второй после “оттепели” спад эмиграционного давления в 80-е — опять связан с личной волей вождя, теперь — Михаила Горбачева. И снова этот вождь остался скорее симпатичным одним лишь “умникам”. А большому российскому социуму он ненавистен и ментально глубоко чужд, для него Горбачев — презренный слабак и предатель. Хуже Хрущева. Противней Медведева.

1993-2003

Годы, когда социум стихийно и жестоко осуществлял глубоко назревший передел форм собственности, структуры экономики и управления. «Верхи не могли, низы не хотели жить по-старому» — как это когда-то называл Ленин. Прежняя система собственности и управления объективно буксовала с середины 70-х, партэлита хотела легализации владения активами, открытия границ и контакта с мировым капиталом.

И внешние границы распахнулись настежь. Хоть one-way-ticket в Нью-Йорк стоил как «Жигули», но — было бы желание, чудом деньги на билет находились. Из социума “умников” гнали в это время такие механизмы:

Чисто экономическое давление: социум перестал платить за знания. Все социальные структуры, которые с 30-х по 80-е как-то связывали покорную часть страты “умников”, теперь лежали в руинах и не давали прокормить себя и семью. Время лояльных “советских инженеров” кончилось. Зато пышно зацвела имитация образования, как декоративный бонус к социальному статусу — покупные дипломы, кандидатские, докторские.

Криминальное давление: те “умники”, кто пытался вписаться в новое время и стать законопослушными инициативными “честными предпринимателями”, попадали под пресс диких налогов, вытеснявших бизнес в серую зону и черный нал. А там их уже ждали разводки и грабеж братков, коррумпированных «органов», депутатов, чиновников.

Строка «в расход». В самых ярких и неудобных личностей теперь просто стреляли в подъездах, не тратя время на даже имитацию судопроизводства.

Впервые с наивных нэповских 1920-х в России в 1990-е возник и ре-эмиграционный “пряник”. До начала и даже середины 2000-х было много очевидных “свобод”, полей возможностей и значит — поводов вернуться в Россию. Возникла ре-эмиграция, обратная тяга, как в 20-е.

И некоторое время казалось, что страта “умников” даже получает прямой доступ, реальный социальный лифт к одной, двум или более ветвям власти, к рычагам принятия решений:

К “четвертой власти” — независимым СМИ, и как “прогрессивные журналисты”, и как “активная аудитория”, в том числе сетевая — требующая, чтобы её «услышали».

К законодательной власти — в депутатские кресла разных уровней, через выборы, партии и резонансные выступления в медиа.

Даже к главной, “исполнительной власти” — в ролях советников, консультантов, экспертов, политтехнологов и т. п., а иногда даже в выборные мэры небольших городов etc.

Однако, с дистанции в 20 лет хорошо видишь: это опять была только иллюзия. Система позже либо перемалывала и перепрошивала умников под свой шаблон (Памфилова, Киселев, Лукин — только самые яркие примеры). Либо убивала их. Либо отторгала. Но никакие ценности малой страты социум всерьез не принял, разве только во временном, имитационном режиме. Это снова была разводка.

Просто социум захотел вернуть себе, чисто внешне, буржуазный шик, ночную жизнь, запретные радости бытия владельцев крупного капитала. Ну и в придачу — «шум свободной прессы», как дорогой аксессуар, скоро, впрочем, наскучивший и утомивший.

Артем Чернов (в сокращении, полный текст по ссылке)