Сердце Земли, по имени Шолом

Озверевшие от антисемитизма и ненависти ко всему украинскому, некоторые узколобые российские обыватели, убежденные в том, что они являются цветом планеты и предметом ее исключительной гордости (ибо это внушил распираемый амбициями спятившего «нацлидера» пылающий злобой «зомбоящик»), о любви к своей заброшенной, ограбленной родине и понятия не имеют — те «высокодуховные» фетиши, «скрепы», перед которыми они ползают на коленях, слеплены из болезненных недоинтеллигентских испражнений недавнего времени, уже рассохлись и скоро обратятся в прах. Поучиться бы им уму-разуму у тех, кого они так люто, так «безбашенно» ненавидят!

Настоящие любители большой и мудрой мировой литературы не могут читать следующие страницы без слез радости, так сладко становится на сердце от искренней любви автора к милым украинским местам, к печальной земной юдоли, вдохновившей его на труд, и от изысканного ощущения вернувшегося издалека детства, запечатленного рукой этого талантливейшего еврейского писателя.

 

Родной город

Герой этого биографического романа рос и воспитывался в той самой Касриловке, которая уже отчасти знакома миру. Находится она, если вам угодно знать, в Малороссии, в Полтавской губернии, недалеко от старого исторического города Переяслава, и называется она не Касриловка, а Воронка. Так и запишите!

Мне бы собственно надо было назвать город, где герой родился, и год его рождения, как поступают все писатели-биографы. Но признаться — это меня не интересует. Меня занимает именно маленькая Касриловка, или Воронка, потому что никакой другой город в мире не врезался так моему герою в память, как благословенная Касриловка-Воронка, и ни один город в мире не был так мил его сердцу; настолько мил, что он не может его забыть и во веки веков не забудет.

 

 

И в самом деле, какой еще город во всем огромном мире — будь то Одесса или Париж, Лондон или Нью-Йорк — может похвастаться таким богатым и обширным базаром, с таким множеством еврейских лавок и лавчонок, со столькими прилавками, столиками, лотками, заваленными грудами свежих душистых яблок и груш, дынь и арбузов, которыми козы и свиньи в любую минуту но прочь бы полакомиться, если бы базарные торговки не вели с ними беспрестанной войны! А мы, мальчишки из хедеров, тем охотнее отведали бы этих вкусных вещей, но они, увы, были нам недоступны.

Какой город обладает такой старой, сгорбившейся синагогой, с таким красивым оронкойдошем, с резными львами на нем, совсем похожими на птиц, если бы не длинные языки и рога, в которые они трубят! В этой старой синагоге, рассказывают старики, наши деды заперлись от Мазепы — будь проклято имя его! — сидели в ней три дня и три ночи, облаченные в талесы, и читали псалмы, чем спаслись от неминуемой смерти. Те же старики рассказывают, что старый раввин в свое время благословил эту синагогу, чтобы она не горела — и она не горит, какой бы ни бушевал кругом пожар.

В каком еще городе вы найдете такую баню? Она стоит на косогоре у самой реки, и вода в ее колодце никогда не иссякает. А река? Где еще в мире найдется река, в которой из поколения в поколение мальчишки-сорванцы из хедеров купаются, плещутся без конца, учатся плавать, ловят мелкую рыбешку и проделывают фокусы — любо смотреть! О старой бане, которая стоит на удивление всем, у стариков тоже есть что порассказать. В ней нашли когда-то повесившегося мужика. Он напился и повесился. Отсюда возник навет на евреев, будто они его повесили. Городу пришлось пострадать: не то собирались там высечь, не то в самом деле высекли самых почетных граждан. Я не хочу вникать в это, потому что не люблю печальных историй, даже если они относятся к давним временам.

Какой город обладает такой высокой горой, что ее вершина почти достигает облаков! А за горою, все это знают, зарыт клад еще со времен Хмельницкого. Сколько уж раз принимались откапывать этот клад, как рассказывают старики, но работу приходилось бросать, потому что натыкались на кости: руки, ноги и черепа людей в саванах. Очевидно, это были наши предки, и, возможно, мученики… Кто знает!

В каком городе встретите вы таких почтенных обывателей? Они как будто не более чем мелкие лавочники и шинкари и живут, казалось бы, только благодаря крестьянину и один за счет другого, и тем не менее держатся всегда с достоинством; у каждого свой угол, своя семья, свое место в синагоге, у восточной стены или против нее, — какая разница! И если кто-либо из них сам не очень знатный человек, не богач, то у него есть богатый или знатный родственник, о котором он не перестает твердить, не перестает рассказывать всякие чудеса, да такие, что голова кругом идет.

А какое здесь кладбище! Большое, древнее кладбище, где большая часть могил заросла травой и даже неизвестно, есть ли в них человеческие кости! Об этом кладбище можно было бы, конечно, кое-что порассказать, и не такие уж веселые истории, я сказал бы — даже весьма страшные истории, понятно о прошлом, о давних временах, но к ночи не стоит вспоминать о кладбище.

Небольшой городишко эта Воронка, но красивый, полный прелести. Его можно пройти вдоль и поперек за полчаса, если вы, конечно, в силах и у вас есть две ноги. Без железной дороги, без гавани, без шума, всего с двумя ярмарками в год «Красные торги» и «Покров», придуманными специально для евреев, чтоб они могли поторговать и заработать кусок хлеба… Маленький, совсем маленький городишко, но зато полный таких удивительных историй и легенд, что они сами по себе могли бы составить целую книгу. Я знаю, истории и легенды вы любите, это для вас собственно главное. Но мы не можем ими заниматься, а должны строго придерживаться рамок биографии и, как водится, обязаны прежде всего познакомить вас с родителями героя, с его отцом и матерью. И будьте довольны, что я начинаю сразу с отца и матери, а не с дедушки и прадедушки, как это делают другие биографы.

Шолом Алейхем (глава из романа «С ярмарки»)